.RU

Перевод Ю. Яхниной и Л. Зониной - страница 6



тем самым покарать их за предвзятость. Но я каждый день откладывал

вынесение оправдательного приговора. Герой завтрашней победы, я изнывал в

ожидании триумфа и неизменно от него увиливал.

Мне кажется, что в этой двойной меланхолии, неподдельной и наигранной, выражалось мое разочарование: мои подвиги, нанизанные один на другой, были цепью случайностей. Когда замирали последние аккорды Фантазии-экспромта, я вновь возвращался к лишенному прошлого летосчислению сирот, которым не хватает отцов, и странствующих рыцарей, которым не хватает сирот. Герой или школьник, я оставался в замкнутом кругу одних и тех же подвигов, одних и тех же диктовок, я бился о стенку своей тюрьмы - повторения. Но ведь все-таки будущее существовало - мне это открыл кинематограф. Я мечтал иметь свое жизненное назначение. В конце концов упрямая безответность Гризельды мне надоела; сколько я ни откладывал на неопределенный срок историческую минуту моего торжества, мне не удавалось превратить ее в подлинную будущность, она оставалась отсрочкой настоящего.

Именно в это время - не то в 1912, не то в 1913 году - я прочитал роман Жюль Верна "Мишель Строгов". Я плакал от радости - вот это судьба! Офицеру Строгову не приходилось ждать прихоти разбойников, чтобы проявить свою доблесть. Приказ свыше извлек его из безвестности, вся его жизнь была повиновением этому приказу, и он умирал в минуту торжества, ибо слава была его смертью; переворачивалась последняя страница книги, и за живым Мишелем захлопывалась дверь маленького склепа с золотым обрезом. Ни тени сомнения

- его бытие было оправдано с первой минуты. Никаких случайностей - правда, он непрерывно перемещался в пространстве, но соображения государственной важности, мужество героя, бдительность врагов, природные условия данной местности, средства сообщения, десятки других факторов - все заранее известные - позволяли в любую минуту определить его местопребывание на карте. Ни единого намека на повторение - все менялось. Мишелю самому приходилось все время меняться, его предначертание указывало ему дорогу, у него была путеводная звезда. Три месяца спустя я перечитал роман с тем же восторгом; самого Мишеля я не любил, для меня он был слишком благонравен, но я завидовал его судьбе. Меня восхищал христианин, скрытый в нем, - мне им стать не дали. Самодержец всероссийский был богом-отцом.

На Мишеля, особым приказом извлеченного из небытия, как на всякую

божью тварь, была возложена ответственная и неповторимая миссия. Он прошел

по нашей юдоли скорби, отметая соблазны и преодолевая препятствия, вкусив

мученичества и удостоившись помощи свыше! Он славил своего создателя и,

доведя дело до победного конца, вступил в бессмертие. Книга эта стала для

меня отравой - выходит, на свете есть избранники? Высочайшая необходимость прокладывает им путь. Святость мне претила - в Мишеле Строгове она привлекла меня только потому, что прикинулась героизмом.

Тем не менее я разыгрывал свои прежние пантомимы, а идея миссии висела в воздухе бестелесным призраком, который мне не удавалось облечь плотью, но от которого я не мог отделаться. Нечего и говорить, что мои статисты, короли Франции, готовые к услугам, ждали только моего знака, чтобы в свою очередь потребовать услуг от меня. Но я медлил. Если ты рискуешь жизнью из верноподданнических чувств, при чем здесь великодушие? Марсель Дюно, боксер со стальными кулаками, каждую неделю приводил меня в восторг, походя совершая подвиги, которые выходили за рамки его обязанностей. А Мишель Строгов, ослепший, покрытый славными ранами, всего лишь выполнял свой долг. Я восхищался его мужеством и осуждал его смирение: выше этого храбреца было только небо, зачем же он клонил голову перед царем? Царю бы целовать землю под ногами Мишеля. Но не признав чьего-то превосходства над собой, от кого получить мандат на существование? Это противоречие загоняло меня в тупик. Иногда я пытался обойти препятствие - до меня, безвестного ребенка, доходили слухи об опасной миссии. Я бросался к ногам короля, умоляя доверить ее мне. Он отказывал - я слишком молод, задача слишком трудна. Тогда, встав с колен, я вызывал на дуэль и одного за другим побеждал всех его военачальников. Король сдавался: "Ну что ж, раз ты этого хочешь, ступай!" Но моя уловка меня не успокаивала, я понимал, что сам навязываю себя. Вдобавок коронованные болванчики внушали мне отвращение - я был санкюлот, цареубийца, дед настроил меня против всех тиранов вообще, будь то Людовик XVI или Баденге (1). И главное, я каждое утро проглатывал в "Ле Матен" очередной отрывок из романа Мишеля Зевако. Этот ловкий подражатель Гюго изобрел республиканский вариант романа плаща и шпаги. Его герои представляли народ, они создавали и крушили империи, с XIV века предсказывали французскую революцию, по доброте душевной защищали малолетних и безумных королей от их министров, били по морде королей-злодеев. Властителем моих дум стал самый великий из этих героев - Пардальян. Сколько раз, бывало, подражая ему, я петушился, важно расставив свои тонкие ножки, и раздавал пощечины Генриху III и Людовику XIII. Как же я мог после этого

- ---------------------------------------

(1) Баденге - презрительное прозвище Наполеона III. 425

повиноваться их приказам? Короче говоря, мне не удавалось ни извлечь из

самого себя мандат, который оправдал бы мое существование на сей земле, ни

признать за кем-нибудь другим право мне его выдать. Я снова седлал своего

коня, нехотя изнывал в сражениях; рассеянный убийца, ленивый

великомученик, я оставался Гризельдой за неимением царя, бога или самого

обыкновенного отца.

Я вел двойную жизнь, в равной мере фальшивую: на людях я был паяцем - пресловутый внук знаменитого Шарля Швейцера; наедине с собой я погрязал в воображаемых обидах. Мнимую славу я уравновешивал мнимой безвестностью. Мне ничего не стоило перейти от одной роли к другой. В ту минуту, когда я собирался поразить врага, в замке поворачивался ключ, руки матери, словно парализованные, застывали на клавишах, я клал линейку в шкаф и повисал на шее деда. Я пододвигал ему кресло, подавал шлепанцы на меху и расспрашивал о том, что произошло за день в институте, называя по имени всех его учеников. Как бы я ни был увлечен своими вымыслами, нечего было опасаться, что я потеряю голову. Мне грозило другое: моим реальным "я" могло навсегда остаться чередование обманов.

Но была и другая реальность: на площадках Люксембургского сада играли дети, я подходил к ним ближе, они пробегали в двух шагах, не замечая меня; я смотрел на них глазами нищего - сколько в них было силы и ловкости, как они были прекрасны. В присутствии этих героев из плоти и крови я терял свой "ум не по годам", свои универсальные познания, атлетическую мускулатуру и сноровку опытного дуэлянта. Прислонившись к дереву, я ждал. По первому бесцеремонному оклику главаря их ватаги: "Иди сюда, Пардальян, ты будешь пленником", - я отказался бы от всех своих привилегий. Меня осчастливила бы даже роль статиста, я с восторгом согласился бы играть раненого на носилках, даже труп. Но мне этого не предложили: я встретил своих истинных судей - сверстников и ровней, и их равнодушие вынесло мне обвинительный приговор. Я не мог опомниться, увидев, кем был в их глазах: не чудо природы, не медуза, а просто никому не интересный замухрышка. Моя мать не могла скрыть негодования; эта рослая красавица легко мирилась с тем, что я коротыш. Она считала это вполне естественным: Швейцеры крупные, Сартры маленькие. Я пошел в отца, что тут особенного. Ей даже нравилось, что я и в восемь лет остался портативным и удобным в пользовании, мой карманный формат сходил в ее глазах за продленное младенчество. Но, когда она видела, что никто не приглашает меня играть, любовь подсказывала ей, что я могу вообразить, будто я карлик - хотя я все-таки не карлик, - и буду страдать. Желая спасти меня от отчаяния, она с напускным раздражением говорила: "Чего ты ждешь, дуралей? Скажи, что ты хочешь поиграть с ними". Я мотал головой: я принял бы самые унизительные поручения, но гордость мешала мне их выпрашивать. Мать предлагала мне: "Хочешь, я поговорю с их мамами?" Мамы сидели с вязаньем в садовых креслах. Но я умолял ее не делать этого; она брала меня за руку, и мы брели от дерева к дереву, от одной кучки детей к другой, неизменные просители, неизменно отверженные. В сумерках я вновь обретал свой насест, горные высоты, где парил дух, свои грезы; за неудачи я вознаграждал себя дюжиной детских пророчеств и убийством сотни наемников. И все-таки что-то у меня не клеилось.

Спас меня дед: сам того не желая, он толкнул меня на стезю нового обмана, который перевернул мою жизнь.

ПИСАТЬ

(Перевод Л.Зониной)

Шарль Швейцер никогда не мнил себя писателем, но французским языком не уставал восхищаться и сейчас еще, на семидесятом году жизни. Выученный с трудом, этот язык так и не стал для него родным; дед играл им, каламбурил, смаковал каждое слово, и его безжалостный выговор не давал пощады ни единому слогу. На досуге перо деда вывязывало словесные гирлянды. Он любил отмечать события семейной и школьной жизни произведениями на случай: новогодними пожеланиями, поздравлениями к рождениям и свадьбам, рифмованными речами ко дню Карла Великого, пьесками, шарадами, буриме, милыми пошлостями; на ученых конгрессах импровизировал четверостишия, немецкие и французские.

В начале лета, еще до того, как у деда кончались занятия, мы - обе женщины и я - уезжали в Аркашон. Он писал нам три раза в неделю: две страницы - Луизе, постскриптум - Анн-Мари, мне - целое письмо в стихах. Чтобы я оценил свое счастье сполна, мать изучила правила просодии и объяснила их мне. Кто-то увидел, как я пыхчу над ответными стихами, на меня нажали, заставили дописать, помогли. Отправив письмо, обе женщины хохотали до слез, воображая, как остолбенеет адресат. Обратная почта принесла мне похвальное слово в стихах. Я ответил стихами. Это вошло в привычку, между дедом и внуком протянулась еще одна нить: подобно индейцам или монмартрским сутенерам, мы объяснялись между собой на языке, недоступном для женщин. Мне подарили словарь рифм, я сделался стихотворцем; я посвящал мадригалы Веве, белокурой девочке, которая была прикована к креслу и через несколько лет умерла. Девочка - ангельская душа

- плевала на них, но восхищение широкой публики вознаграждало меня за ее равнодушие. Некоторые из этих стихов сохранились. "Все дети гениальны, кроме Мину Друэ", - сказал Кокто в 1955 году. В 1912 гениальны были все, кроме меня. Я обезьянничал, выполнял ритуал, корчил из себя взрослого, но прежде всего я писал потому, что был внуком

Шарля Швейцера. Я прочел басни Лафонтена и остался недоволен: автор чувствовал себя слишком вольготно; я решил переписать басни александрийским стихом. Задача была мне не по плечу, к тому же я заметил, что надо мной посмеиваются; на этом мои поэтические опыты кончились. Но толчок был дан - я обратился от стихов к прозе, без труда перелагая захватывающие приключения, вычитанные в "Сверчке". И в самое время - я обнаружил тщету своих грез. Бег моей фантазии был погоней за действительностью. Когда мать, не поднимая глаз от нот, спрашивала: "Что ты делаешь, Пулу?" - я отвечал иногда, нарушая обет молчания: "Кино". В самом деле я пытался исторгнуть образы из своей головы и ВОПЛОТИТЬ их во вне, среди всамделишной мебели и всамделишних стен, вернуть им ослепительность, зримость образов, струившихся по экрану. Напрасно, я уже заметил, что тешу себя двойным обманом: играю роль актера, играющего героя.

Я принимался писать и тут же откладывал перо, счастье переполняло меня. Обман оставался обманом, но я говорил уже, что считал слова сутью вещей. Ничто не волновало меня больше, чем мои собственные каракули, в которых сквозь смутное мерцание блуждающих огней мало-помалу проступала тусклая вещность: воображаемое воплощалось. Схваченные капканом поименования, львы, военачальники Второй империи, бедуины вторгались в столовую и оставались в ней пленниками навечно, обретя плоть в знаках; я поверил, что в закорючках, нацарапанных моим стальным пером, вымысел обращается в действительность. Я попросил тетрадь, пузырек лиловых чернил, написал на обложке: "Тетрадь для романов". Завершив первый, я озаглавил его: "Ради бабочки". В поисках редкостной бабочки некий ученый с дочерью и молодой путешественник атлетического сложения поднимаются к верховьям Амазонки. Фабула, персонажи, детали приключений, даже заглавие - все было заимствовано из рассказа в картинках, напечатанного в очередном выпуске "Сверчка". Преднамеренный плагиат окончательно избавлял меня от сомнений: я ничего не выдумываю - стало быть, все чистая правда. На опубликование я не претендовал, хитрость состояла в том, что я был издан заранее и не писал ни строчки без поручительства образчика. Считал ли я себя копиистом? Нет, я считал себя оригинальным писателем: я ретушировал, подновлял; я позаботился, к примеру, о том, чтоб изменить имена персонажей. Благодаря этим легким сдвигам я уже не отличал воображение от памяти. Новые и в то же время уже однажды написанные фразы перестраивались у меня в голове со стремительной неотвратимостью, которую обычно приписывают вдохновению. Я воспроизводил их, они на глазах обретали вещную плотность. Если, как принято думать, писателем во власти вдохновения движет кто-то иной из самых глубин его существа, то я познал вдохновение между семью и восемью годами.

Я никогда не поддавался полностью обману "автоматичес-

кого письма". Но эта игра мне нравилась: единственный ребенок в семье, я

мог играть в нее один. Иногда рука моя останавливалась, я изображал

сомнение: нахмурив лоб, вперив взор в пространство, я ощущал себя

ПИСАТЕЛЕМ. Плагиат я, впрочем, обожал из снобизма и, как далее будет видно, намеренно доводил его до крайности.

Буссенар и Жюль Верн никогда не упускают случая просветить читателя: в самый напряженный момент они обрывают нить повествования и принимаются описывать ядовитое растение или туземное жилище. Читая, я перескакивал эти познавательные экскурсы; творя, я начинял ими до отказа свои романы. Я стремился сообщить современникам все, чего не знал сам: каковы нравы туземцев острова Фиджи, африканская флора, климат пустыни. Разлученные волей судеб, затем, сами того не ведая, оказавшись на одном корабле, жертвы одного и того же кораблекрушения, собиратель бабочек и его дочь цепляются за один спасательный круг, поднимают головы и одновременно испускают крик: "Дэзи!", "Папа!" Увы, неподалеку в поисках свежего мяса рыщет акула, она приближается, ее брюхо белеет в волнах. Несчастные, спасутся ли они от смерти? Я отправлялся за томом "А - Бу" большого Ларусса; с трудом дотащив его до пюпитра, открывал на соответствующей странице и, начав с красной строки, переписывал слово в слово: "Акулы распространены в тропической Атлантике. Эти крупные морские рыбы отличаются большой прожорливостью, достигают тринадцати метров в длину и восьми тонн веса..." Не торопясь, я списывал статью; я чувствовал себя пленительно скучным, пристойным, как Буссенар, и, еще не найдя средств для спасения героев, таял от изысканного восторга.

Все шло к тому, чтоб и это мое занятие превратилось в очередную комедию. Мать не скупилась на поощрения. Она вводила гостей в столовую, чтоб застигнуть врасплох юного творца над школьным пюпитром; я делал вид, что с головой ушел в работу и не замечаю восхищенных зрителей; они выходили на цыпочках, шепча: "Ах, как мил! Ах, что за прелесть!" Дядя Эмиль подарил мне маленькую пишущую машинку, которой я не пользовался, госпожа Пикар купила карту полушарий, чтобы я мог безошибочно пролагать маршруты моим кругосветным путешественникам. Анн-Мари переписала мой второй роман "Торговец бананами" на веленевой бумаге и давала его читать знакомым. Даже Мами поощряла меня. "Он по крайней мере хорошо себя ведет,

- говорила она, - не шумит". К счастью, посвящение в сан было отсрочено из-за недовольства деда.

Карл никогда не одобрял моего пристрастия к тому, что он именовал "чтивом". Когда мать сообщила ему, что я начал писать, он сперва пришел в восторг, рассчитывая, как я полагаю, на некую хронику нашей семьи, полную пикантных наблюдений и восхитительных наивностей. Взяв мою тетрадь, он перелистал ее, поморщился и вышел из столовой, раздосадованный тем, что я "несу чушь", подражая своим бульварным любимцам. После этого он утратил интерес к моему творчеству. Мать, уязвленная, пыталась несколько раз как бы ненароком заставить его почитать "Торговца бананами". Она выжидала минуту, когда дед наденет шлепанцы и усядется в кресло; и вот пока он, уставясь в одну точку жестким взглядом, сложа руки на коленях, безмолвно предавался отдыху, она брала мою рукопись, рассеянно листала ее, потом, как бы невольно, начинала смеяться вслух. Наконец, не в силах противиться внезапному порыву, протягивала ее деду: "Ну, почитай, папа! Это ТАК забавно". Он отстранял тетрадь, а если и заглядывал в нее, то лишь для того, чтобы досадливо подчеркнуть орфографические ошибки. Кончилось тем, что мать совсем оробела: не смея меня хвалить и боясь задеть, она перестала читать мои произведения, чтобы вовсе не говорить о них со мной.

Моя литературная деятельность, которую замалчивали и едва терпели, стала полулегальной; тем не менее я упорно предавался ей: в перерывах между уроками, в четверг и воскресенье, на каникулах или в постели, если мне, по счастью, случалось заболеть. Помню блаженные дни выздоровления, черную тетрадь с красным обрезом, которая была у меня всегда под рукой, точно рукоделие. Я стал реже "делать кино": романы заменили мне все. Короче, я писал для собственного удовольствия.

Интриги моих романов усложнились, я вводил в них разнохарактерные эпизоды, валил в этот винегрет без разбору все, что читал, дурное и хорошее. Повествование от этого страдало, но была и польза: вынужденный придумывать связки, я уже не мог обойтись одним плагиатом. К тому же я стал раздваиваться. В прошлом году, "делая кино", я играл самого себя, я бросался очертя голову в воображаемое, и мне не раз казалось, что я полностью растворился в нем. Теперь я, писатель, был одновременно и героем, я проецировал в героя свои эпические грезы. И все же нас было двое: у него было другое имя, я говорил о нем в третьем лице. Вместо того чтобы сливаться с ним в каждом движении, я словами лепил ему тело и как бы видел его со стороны. Неожиданное "остранение" могло бы ужаснуть меня - оно меня пленило; я наслаждался тем, что могу быть ИМ, тогда как он - не вполне я. Он был куклой, покорной моим капризам, я мог подвергнуть его испытаниям, пронзить ему грудь копьем, а потом ухаживать за ним, как мать ухаживала за мной, вылечить, как мать вылечивала меня. Остатки стыдливости удерживали моих любимых писателей на подступах к истинным высотам - даже паладины Зевако бились не больше чем с двумя десятками супостатов одновременно. В стремлении революционизировать приключенческий роман я вышвыривал за борт правдоподобие, удесятерял опасности, силы противников: спасая будущего тестя и невесту, молодой путешественник из романа "Ради бабочки" сражался против акул три дня и три ночи; под конец море стало красным. Тот же герой, раненный, убегал из

ранчо, осажденного апашами, и шел через пустыню, поддерживая руками

собственные кишки, - он не разрешал, чтоб ему зашили живот, прежде чем он

не поговорит с генералом. Вскоре он же, под именем Геца фон Берлихингена,

обратил в бегство целую армию. Один против всех: таков был мой девиз.

Ищите источник этих сумрачных и грандиозных фантазий в буржуазно-пуританском индивидуализме моего окружения.

Герой - я боролся против тираний; демиург я сам сделался тираном, я познал все искушения власти. Я был безобиден - стал жесток. Что помешает мне выколоть глаза Дэзи? Умирая от страха, я отвечал себе: ничто. И я их выкалывал, как оторвал бы крылышки у мухи. Мое сердце отчаянно колотилось, я писал: "Дэзи провела рукой по глазам - она ослепла", - и застывал с пером в руке, испытывая восхитительное чувство виновности за ничтожный сдвиг, произведенный мной в абсолютном порядке мира. Я не был по-настоящему садистом, моя извращенная радость тут же обращалась в панику, я отменял все свои декреты, перечеркивал и замарывал их, чтобы нельзя было разобрать. Молодая девушка вновь обретала зрение, точнее, никогда его не теряла. Но меня еще долго мучили воспоминания о собственном произволе - я внушал себе серьезную тревогу.

Мир, существовавший на бумаге, также тревожил меня. Иногда, пресытившись невинной резней для детского возраста, я давал себе волю и в ужасе обнаруживал страшную вселенную. Ее чудовищность была оборотной стороной моего всемогущества. Я говорил себе: все может случиться! Это означало: я могу вообразить все. Дрожа, готовый в любую минуту разорвать страничку, я повествовал о сверхъестественных жестокостях. Мать, когда ей случалось заглянуть через плечо в мою тетрадь, восклицала победно и тревожно: "Какое воображение!" Покусывая губы, она пыталась что-то сказать, не находила слов и внезапно убегала; тут я и вовсе терял голову от страха. Но воображение было ни при чем, я не изобретал все эти зверства, а черпал их, как и остальное, в своей памяти.

В ту пору Запад погибал от удушья; это именовали "сладостью жизни". За неимением явного врага буржуазия тешилась, пугая себя собственной тенью; она избавлялась от скуки, получая взамен искомые треволнения. Говорили о спиритизме, о материализации духов; напротив нас, в доме 2 по улице Ле Гофф, занимались столоверчением. Происходило это на пятом этаже. "У мага",

- говорила бабушка. Иногда она подзывала нас, мы успевали заметить руки на

круглом столике, но кто-то подходил к окну, задергивал шторы. Луиза

утверждала, что маг ежедневно принимает детей моего возраста, которых

приводят матери. "И я вижу, - сообщала она, - как он возлагает им руки на

голову". Дед пожимал плечами, но, хотя и осуждал все это, высмеивать не

смел. Мать трусила, в бабушке на сей раз любопытство перевешивало

скептицизм. Они сходились на одном: "Главное, не задумываться об этом, а

то недолго и с ума сойти". В моде были

невероятные истории; благонамеренные газеты снабжали ими два-три раза в

неделю своих читателей, утративших веру, но сожалевших об ее изысканных

прелестях. Рассказчик сообщал с бесстрастной объективностью о некоем

странном факте, он шел навстречу позитивизму: происшествие, как ни смущает

оно ум, наверняка имеет какое-то разумное объяснение. Автор его искал,

доискивался, добросовестно излагал. Но тотчас пускал в ход все свое

искусство, чтобы дать понять, сколь это объяснение легковесно и

неубедительно. Ничего больше. Рассказ обрывался на знаке вопроса. Этого

было достаточно. Потустороннее вторгалось в жизнь безымянной и тем более

страшной угрозой.

Открывая "Ле матэн", я леденел от ужаса. Одна история меня особенно поразила. До сих пор помню ее название: "Ветер в листве". Летним вечером на втором этаже деревенского дома мечется в постели больная; через открытое окно в комнату протягивает ветви каштан. На первом этаже собралось несколько человек, они болтают, глядя, как сумерки завладевают садом. Вдруг кто-то обращает внимание на каштан: "Что это? Ветер?" Недоумевая, все выходят на крыльцо: ни дуновения, а листья трепещут. И вдруг - крик! Муж больной взбегает по лестнице, он видит, что юная его супруга, вскочив на кровать, показывает пальцем на дерево и падает мертвая; каштан недвижен, как обычно. Что она видела? Из сумасшедшего дома сбежал больной, не он ли, спрятавшись на дереве, скорчил ей страшную рожу? Это он, БЕЗУСЛОВНО он, поскольку нет иного разумного объяснения. И все же... Почему никто не видел, как он туда взобрался, как спустился? Почему не залаяли собаки? Почему через шесть часов его обнаружили в ста километрах от поместья? Нет ответа. Рассказчик небрежно заключал с красной строки: "Если поверить жителям деревни, ветви каштана сотрясала смерть". Я отшвырнул газету, затопал ногами, закричал: "Нет! Нет!" Сердце выскакивало из груди.

Однажды в лиможском поезде я чуть не потерял сознание, листая альманах Ашетта: мне попалась гравюра, от которой волосы вставали дыбом, - набережная в лунном свете, бугорчатая клешня лезет из воды, хватает пьяного, затягивает его в глубь водоема. Картинка была иллюстрацией к тексту, который я проглотил с жадностью. Кончался он следующими примерно словами: "Галлюцинация ли это алкоголика? Или то приоткрылся ад?" Я стал бояться воды, крабов, деревьев. В особенности же книг; я проклял палачей, населявших свои рассказы невыносимыми ужасами. Тем не менее я им подражал.

Нужна была, разумеется, подходящая обстановка, например сумерки. Мрак затоплял столовую, я придвигал свой столик к окну, во мне просыпался страх. В послушании моих героев, неизменно благородных, непризнанных и реабилитированных, я ощущал их несостоятельность. Тогда приходило ЭТО: кровь во мне леденела от ужаса, нечто цепенящее, незримое надвигалось на меня; я должен был описать это, чтобы увидеть. Скомкав очередное приключение, я переносил героев за тридевять земель, обычно в глубины океана или земли, и спешил подвергнуть их новым опасностям: водолазы или геологи-любители, они наталкивались на следы Твари, преследовали ее и внезапно с нею сталкивались. Существо, рождавшееся в этот момент под моим пером, - спрут с огненными глазами, двадцатитонное членистоногое, гигантский говорящий паук, - было мной самим, страшилищем, жившим в душе ребенка, то была скука моей жизни, страх смерти, моя бесцветность и испорченность. Но я себя не узнавал: едва порожденное мною, гнусное создание кидалось на меня, на моих отважных спелеологов, я дрожал за их жизнь, сердце мое пылало, рука двигалась сама собой, казалось, я не пишу, а читаю. Часто на этом все и кончалось: я не выдавал людей на съедение зверю, но и не выручал их - они столкнулись, с меня было довольно; я вставал, шел на кухню или в кабинет. Назавтра, пропустив одну-две странички, я подвергал своих героев новым испытаниям. Странные "романы", начала, не имеющие конца, или, если угодно, нескончаемое продолжение одного и того же повествования под разными заглавиями, смесь героических былей и страшных небылиц, фантастических приключений и статей из словаря; я не сохранил их и порой сожалею об этом: прибереги я хоть несколько тетрадей, мое детство было бы мне выдано с головой.

Я начинал познавать себя. Я был почти ничто: самое большее - активность без содержания, но и этого хватало. Я ускользал из комедии; я еще не трудился, но уже не играл, врун обретал свою истину, разрабатывая собственное вранье. Меня породили мои писания: до них была лишь игра зеркал; сочинив первый роман, я понял, что в зеркальный дворец пробрался ребенок. Когда я писал, я существовал, я ускользал от взрослых; но я существовал только для того, чтобы писать, и, если я говорил "я", это значило - я, который пишу. Что бы там ни было, я познал радость - публичный ребенок, я назначал себе частные свидания.

Долго продолжаться так не могло, это было бы слишком прекрасно: в подполье я сохранил бы искренность - меня извлекли на свет божий. Я достиг возраста, когда от буржуазного ребенка принято ждать первых заявок на призвание; нас уже давно оповестили, что мои двоюродные братья Швейцеры из Гериньи будут инженерами, как их отец. Нельзя было терять ни минуты. Госпожа Пикар пожелала первой обнаружить знак, запечатленный на моем лбу. "Этот мальчик будет писать!" - убежденно заявила она. Луиза, задетая, сухо улыбнулась. Бланш Пикар повернулась к ней и строго повторила: "Он будет писать! Он создан, чтобы писать". Матери было известно, что Шарль этого не одобряет; она испугалась осложнений и близоруко оглядела меня: "Вы уверены, Бланш? Вы уверены?" Но вечером, когда

я скакал по кровати в ночной рубашке, она крепко обняла меня и сказала,

улыбаясь: "Мой малыш будет писать!" Деда уведомили осторожно, опасались

взрыва. Он только покачал головой, но в следующий четверг я услыхал, как

он поверял господину Симонно, что никто не может без волнения

присутствовать на склоне лет при пробуждении нового таланта. Он

по-прежнему не проявлял интереса к моему бумагомаранью, однако, когда его

ученики-немцы приходили к нам обедать, клал руку мне на голову и, не

упуская случая сообщить им в соответствии со своим методом прямого

обучения еще одно французское выражение, повторял, чеканя каждый слог: "У

него развита шишка литературы".

Сам он ничуть в это не верил. Что с того? Зло свершилось, отказать мне наотрез было рискованно: я мог бы заупрямиться. Карл огласил мое призвание, чтобы, воспользовавшись удобным случаем, отбить у меня к нему охоту. Дед отнюдь не был циником, но он старел; собственные восторги утомляли его, в недрах его сознания, в этой ледяной пустыне, куда он редко наведывался, было наверняка хорошо известно, что мы такое на самом деле: я, вся наша семья, он сам. Однажды, когда я читал, лежа у его ног, в гнетущем безмолвии, которым он вечно, как камнем, давил нас, его осенила мысль, заставившая даже забыть о моем присутствии; он с укором посмотрел на мою мать: "А если ему взбредет в голову зарабатывать на жизнь пером?" Дед ценил Вердена, даже приобрел сборник его избранных стихов. Но утверждал, что видел поэта "пьяным как свинья", в кабачке на улице Сен-Жак в 1894 году; эта встреча укрепила его в презрении к профессиональным писателям, балаганным чудодеям, которые сначала обещают за луидор достать луну с неба, а кончают тем, что за сто су выставляют напоказ собственную задницу. На лице матери отразился испуг, но она ничего не ответила: ей было известно, что у Карла на меня другие виды. В большинстве лицеев кафедры немецкого языка были заняты эльзасцами, избравшими французское гражданство, - это была своего рода компенсация за их патриотизм; они страдали от межеумочного положения - между двумя народами, между двумя языками, от несистематичности образования, его пробелов. Они жаловались также, что коллеги относятся к ним враждебно, не допуская в свой преподавательский круг. Я стану мстителем, я отомщу за деда, за них всех: внук эльзасца, я в то же время француз из Франции; Карл приобщит меня к сокровищнице человеческого знания, я выйду на магистраль; в моем лице мученик Эльзас будет зачислен в Педагогический институт и, пройдя по конкурсу, станет великим мира сего - преподавателем литературы. Однажды вечером Карл объявил, что хочет побеседовать со мной как мужчина с мужчиной. Женщины вышли, он посадил меня на колени и повел серьезный разговор. Я буду писать это дело решенное; я достаточно его знаю, мне нечего опасаться, что он пойдет против моих желаний. Но нужно быть трезвым, смотреть

правде в лицо: литература не кормит. Известно ли мне, что знаменитые

писатели умирали с голоду? Что иным из них пришлось продаваться за кусок

хлеба? Если я хочу сохранить независимость, надо выбрать вторую профессию.

Преподавательская деятельность оставляет досуг; профессора занимаются тем же, чем литераторы; я буду совмещать одно служение с другим, я буду общаться с великими писателями, раскрывая их произведения ученикам, я буду в том же источнике черпать вдохновение. В моем провинциальном затворничестве я буду развлекаться, сочиняя поэмы, переводя белым стихом Горация, я буду публиковать в местной печати короткие литературные заметки, а в "Педагогическом журнале" - блестящие эссе о методике преподавания греческого или психологии подростков. После моей смерти в ящиках стола найдут неизданные труды - медитации о море, одноактную комедию, заметки о памятниках Орильяка, исполненные эрудиции и чувства; наберется на небольшую книжечку, которая будет выпущена в свет заботами моих бывших учеников.

С некоторых пор я оставался холоден к восторгам деда по поводу моих достоинств; когда дрожащим от любви голосом он называл меня "даром небес", я еще делал вид, что прислушиваюсь, но уже научился не слышать. Почему же я развесил уши в этот день, в минуту, когда он лгал намеренно и обдуманно? Что заставило меня истолковать совершенно превратно урок, который он хотел мне преподать? Дело в том, что голос звучал по-иному: он был сух, тверд - я принял его за голос усопшего, того, кто дал мне жизнь. Шарль был двулик. Когда он играл в деда, я видел в нем такого же паяца, как я сам, и не уважал его. Но когда он разговаривал с господином Симонно или сыновьями, когда за столом, принимая услуги своих женщин, безмолвно указывал пальцем на солонку или хлебницу, его полновластие меня покоряло. В особенности этот палец: дед не благоволил даже выпрямить его, полусогнутый палец описывал в воздухе неопределенную кривую, так что двум его служанкам приходилось угадывать смысл приказания; иногда бабушка, выведенная из себя, ошибалась и протягивала компотницу вместо графина; я осуждал бабушку, я склонялся перед этими царственными желаниями, предупредить их было важнее, чем удовлетворить. Если бы Шарль воскликнул, раскрыв мне объятия: "Вот новый Гюго! Вот будущий Шекспир!" - я был бы сейчас чертежником или преподавателем литературы. Но нет: я впервые имел дело с патриархом; он был суров, он внушал почтение, он и думать забыл, что обожает меня. То был Моисей, оглашающий народу мне - новый закон. О моем призвании он упомянул для того только, чтоб подчеркнуть связанные с ним тяготы: я заключил, что вопрос решен. Предскажи он, что я омочу бумагу потоками слез, что буду биться головой об стену, это могло бы отпугнуть мою буржуазную умеренность. Он утвердил меня в моем призвании, дав понять, что все эти роскошества

perevod-s-polskogo-a-ermilova-i-b-fedorova-izdatelstvo-inostrannoj-literaturi-moskva-1962-stranica-8.html
perevod-s-yaponskogo-dm-kovalenina-stranica-10.html
perevod-s-yaponskogo-na-anglijskij-yazik-taitetsu-unno-stranica-3.html
perevod-s-yaponskogo-v-smolenskogo-stranica-12.html
perevod-s-yaponskogo-v-smolenskogo-stranica-56.html
perevod-s-yaponskogo-v-smolenskogo-stranica-73.html
  • composition.bystrickaya.ru/pokupajte-lyubuyu-dostupnuyu-vam-literaturu-dlya-odinokih-lyudej-on-yavizhu-vi-chitaete-voprosi-bez-otvetov-ona-da.html
  • paragraph.bystrickaya.ru/metallurgiya-k-prikazu-minobrazovaniya-rossii.html
  • kanikulyi.bystrickaya.ru/zoopark-dikovin-nashej-planeti-stranica-22.html
  • university.bystrickaya.ru/faktori-rosta-oborotnogo-kapitala-promishlennih-predpriyatij-i-cena-istochnikov-ego-finansirovaniya-stranica-10.html
  • credit.bystrickaya.ru/ohota-na-tyulenej-gosudarstvennoe-izdatelstvo-detskoj-literaturi.html
  • nauka.bystrickaya.ru/viktor-suvorovten-pobedi.html
  • nauka.bystrickaya.ru/urok-po-teme-hishniki-glubin-otryad-hryashevie-ribi.html
  • portfolio.bystrickaya.ru/osnovnaya-strategiya-leonardo-s-pomoshyu-kotoroj-dilts-r-d46-strategii-geniev-t-zigmund-frejd-leonardo-da-vinchi.html
  • teacher.bystrickaya.ru/eto-mog-pozvolit-sebe-tolko-on-uroki-i-nasledie.html
  • report.bystrickaya.ru/kniga-o-estestvennih-osnovah-nravstvennosti.html
  • institut.bystrickaya.ru/tematicheskij-monitoring-smi-novaya-sistema-tehnicheskogo-regulirovaniya-s-nachala-avgusta-vstupili-v-silu-tehnicheskie-reglamenti-tamozhennogo-soyuza-01-29.html
  • thesis.bystrickaya.ru/programma-020600-68-05-meteorologiya.html
  • exam.bystrickaya.ru/virusnaya-bezopasnost-perelivaniya-krovi-chast-3.html
  • tests.bystrickaya.ru/lamiya.html
  • assessments.bystrickaya.ru/chto-pochemu-zachem-kak-kogda-gde-kto-programma-kursa-utverzhdena-na-zasedanii-kafedri-11-11-2007-protokol-12.html
  • turn.bystrickaya.ru/opredelenie-apellyacionnoj-kollegii-verhovnogo-suda-rf-ot-9-dekabrya-2012g-nkas12-13-opriznanii-nedejstvuyushimi-punktov-9-10-10-12-10-13-10-15-9-16.html
  • tests.bystrickaya.ru/metodicheskie-podhodi-harakteristiki-vozvratnosti-kreditov-10-glava-ii-napravleniya-i-sposobi-obespecheniya-vozvratnosti-kredita-16-1-kriterii-i-ocenki-vozvratnosti-kredita-16-stranica-4.html
  • shpora.bystrickaya.ru/vzaimodejstvie-gosdumi-s-federalnimi-organami-rosenergo-prorochit-otziv-zakona-o-nedrah-31.html
  • assessments.bystrickaya.ru/dannaya-kursovaya-rabota-soderzhit-variant-raschyota-kombinirovannoj-sau-vibor-peredatochnoj-funkcii-obekta-upravleniya-vibor-parametrov-nastroek-regulyatora-i-komp.html
  • teacher.bystrickaya.ru/glava-5-rozhdestvenskij-vecher-shaffer-h-u-boat-977-vospominaniya-kapitana-nemeckoj-submarini-poslednego-ubezhisha.html
  • grade.bystrickaya.ru/netradicionnost-obraza-volanda-v-romane-ma-bulgakova-master-i-margarita.html
  • ucheba.bystrickaya.ru/prinyatie-resheniya-na-rinkena-osnovanii-fundamentalnih-dannih-kurs-lekcij-osnovi-torgovli-na-mirovih-finansovih-rinkah-08.html
  • literatura.bystrickaya.ru/sabati-masati-elektrolitter-zhne-bejelektrolitter.html
  • college.bystrickaya.ru/23-neslovocentricheskie-teorii-bazovoj-nominativnoj-edinici-itut-inostrannih-yazikov-seriya-znak-soznanie-znanie.html
  • studies.bystrickaya.ru/celostnij-pedagogicheskij-process.html
  • tasks.bystrickaya.ru/124-dlya-soglasovaniya-i-resheniya-vseh-rabochih-voprosov-storoni-naznachayut-svoih-predstavitelej.html
  • uchenik.bystrickaya.ru/14obekti-sistemi-ocenki-rezultatov-i-kachestva-obrazovaniya-osnovnaya-obrazovatelnaya-programma-nachalnogo-obshego.html
  • pisat.bystrickaya.ru/uchebnij-plan-na-2007-2008-uchebnij-god-kadrovoe-obespechenie-obrazovatelnogo-processa.html
  • occupation.bystrickaya.ru/nauchno-issledovatelskaya-rabota-otchet-o-nauchno-tehnicheskoj-produkcii-generalnaya-shema-sanitarnoj-ochistki-territorii-mo-petrovskoe-selskoe-poselenie.html
  • student.bystrickaya.ru/21-pred-proektnaya-stadiya-1-integrirovannie-asu-predpriyatiyami-s-diskretnimi-tehnologicheskimi.html
  • books.bystrickaya.ru/chast-razdelyat-slovar-dictionary-termini-i-sokrasheniya-razdel-1.html
  • holiday.bystrickaya.ru/metodicheskie-ukazaniya-po-podgotovke-napisaniyu-i-oformleniyu-diplomnih-rabot-studentami-i-slushatelyami-po-specialnosti-yurisprudenciya-021100-moskva-2006.html
  • obrazovanie.bystrickaya.ru/prilozhenie-3-osnovnaya-professionalnaya-obrazovatelnaya-programma.html
  • school.bystrickaya.ru/dorabotka-konstrukcii-glavnogo-scepleniya-traktora-klassa-14-s-celyu-uluchsheniya-razgonnih-pokazatelej-agregatov.html
  • uchit.bystrickaya.ru/tipi-dialogicheskih-otnoshenij-mezhdu-nacionalnimi-literaturami-na-materiale-proizvedenij-russkih-pisatelej-vtoroj-polovini-hihv-i-tatarskih-prozaikov-pervoj-treti-hhv.html
  • © bystrickaya.ru
    Мобильный рефератник - для мобильных людей.